…я пишу, тебе это письмо, прощаясь…(С)

…я пишу, тебе это письмо, прощаясь…

Он отложил ручку. В голове крутилась куча мыслей, одна сочнее другой, но как только он пытался зафиксировать это на бумаге – все, куда-то рассыпалось, пряталось, исчезало. Он опять взял ручку, прикрыл глаза и попытался собраться с мыслями.
Ему, зачем то захотелось написать ей письмо именно ручкой. Не на ноуте, не е-мэлом. А именно ручкой. Ему отчего-то решилось, что именно изложив свои мысли ручкой – ему удастся донести до нее свои чувства и боль своей потери.
Он посмотрел под стол — кучка смятых или порванных листов белым флагом капитуляции устилала пол, и манила его: плюнуть на все и смириться с поражением.
Содержимое стопки перекочевало к нему в рот он, слегка поморщившись, проглотил и занюхал хлебом. Он специально не закусывал, надеясь, что алкоголь: с одной стороны снимет с него тяжесть, которая аккуратно уместилась у него в груди; с другой – что, освободившиеся от пут и оков мысли, разметавшись и успокоившись, примут то, единственно верное и нужное ему положение, и он сможет, наконец, закончить письмо.
Облегчение не приходило. Мысли не выстраивались в плавный и четкий походный строй, а продолжали неуловимо скакать в его голове.
Опьянение болталось в его голове неторопливой походкой прохожего, бесцельно шатающегося по незнакомому городу. Оно заглядывало в окна, приподымало водосточные люки, принюхивалось к углам, где обычно складывают мусор, который вроде и не нужен, но и выбрасывать лень.
Он посмотрел на бутылку. «Перцовки» оставалось все меньше, но ни настроению, ни мыслям, пропорционально выпитому – это не помогало. Он встал и пошел к окну, его неуловимо качнуло, но он успел среагировать. «Замечательно» — подумал он,- «Все ж таки, забирает». Он посмотрел в окно. Питерская самостоятельная весна молодцевато резанула по глазам ярким солнцем. Он даже зажмурился. Через некоторое мгновение медленно открыл сначала один глаз, второй распахнулся сам, от изумления. Шел снег. Легкий, смешной, но – шел. «Тридцать первое марта»- подумал он,- «Вот ведь…». мысль упорхнула незаконченной.
Он опять сел за стол. Перечитал тезисы, которые он пытался размотать в письмо для нее и о ней… Все выглядело смешным и жалобным. Даже в письмах ему не хватило характера. Он смял все листки, поднял с пола остальное. Бросил в раковину. «Лучше, конечно, сжечь. Но это будет слишком пафосно. Да и никто не увидит». Он зачем то воровато оглянулся. «Чушь какая-то»,- согласился он сам с собой,- «Я дома совершенно один».
«Совершенно один». Эхом заметалось в голове. «Один…один…один…»,- улюлюкая кричали под окном. Он сглотнул слюну, и прижавшись к стене выглянул на улицу. Какие-то мальчишки стояли во дворе и ритмично орали: «Дим…выходи…».
Он облегченно выдохнул. Допил стопку. Сгреб бумаги из раковины и кинул их в унитаз.
Зайдя в ванну, посмотрел в зеркало: «Красавец». Отражение подмигнуло ему и попыталось изобразить улыбку. «Не смешно»: остановил он себя. Поплескав холодной водой на лицо, вернулся в кухню.
Последние дни он старался не заходить в спальню. Кухня была большой, и там стоял диван, на котором он спал.
Он был благодарен ей, что она ушла мгновенно. Без ругани и без слов, которые могли оставить тяжелое послевкусие. Она, также мгновенно, забрала все свои вещи, и даже какие-то их совместные мелочи: «Это, чтобы не напоминать мне о ней»,- понимал он. Но – стены, кровать, плазменный телевизор – все бубунило о ней, незаметным, но назидательным речитативом. Он перемещался по квартире как по зачумленному городу, стараясь не смотреть по сторонам и ни к чему не прикасаться.
Пульт перебрал несколько программ и остановился на Тиле Швайгере «Достучаться до небес».
— Может мне чем-нибудь заболеть,- трусливо мелькнула мысль.
— И что?
— Ну, может, отвлекусь?
— То есть – не смертельной?
— Нет….жить то хочется…
— Как в том анекдоте — А смысл?
— Ага!!
— Шутишь – уже хорошо!!!
— Думаешь, не стоит?
— Что — шутить?
«Сам с собой разговариваю…точно – белочка идет»: он потряс головой и выключил телевизор.
Тишина прессовала и складывала ненужные и лишние мысли в аккуратные брикеты, и тщательно запихивала ему в голову, как монетки в монетоприемник.
Он лег на диван. Какая-то ненужная и лишняя мысль не давала ему покоя. Он дотянулся до бутылки и допил остатки. Глаза стали слипаться, сознание медленно проваливалось куда-то, он с облегчением закрыл глаза…
…возвращение давалось с трудом. Он никогда не опохмелялся, но в этом случае решил пересилить себя. Скривившись, дошел до холодильника и достал из морозилки заиндевевшую бутылку «Перцовки». Делать закуску не хотелось, он сгреб два оставшихся помидора. Поставил все на стол. Заметил на полу белый лист бумаги. Поднял и стал читать:
«…Душа моя, Анастасия Тихоновна!
Дела и заботы наши, дня текущего, никак не дают нам времени поговорить не торопясь, и с чувством; и обсудить наши сердечные дела, которыми я так обеспокоен в последнее время.
Да и я, данное письмо вынужден писать аккурат в ночь, поскольку объезжал сегодня наши поместья и до самого вечера ругался с шельмой-управляющим.
Дожди затянулись, и вот-вот упущено будет время покоса. Но не так беспокоит меня это, как грусть и боль, поселившаяся в моем сердце и моей душе.
Свет очей моих, радость всей моей жизни, уважаемая и любимая моя, Анастасия Тихоновна. Не могу словами передать Вам, как скучаю и бездарно в пустоте и тишине провожу вечера в Ваше отсутствие. Понимаю, как Вам, столь цельной и целеустремленной натуре, неловко читать мои строки. Представляю удивление на Вашем лице и складку на лбу, когда Вы морщитесь. Эту складку я частенько вижу, когда мы вместе с Вами разбираем записи в наших амбарных книгах.
Предупреждая Ваше удивление, прошу дочитать до конца мое письмо, не снисходительно, но внимательно и с пониманием того,ьчто муж Ваш умом здоров и светел. Ведь вряд ли я еще, когда наберусь мужества передать бумагой те мысли и чувства, которые переполняют меня в отношении Вас. А уж словами, находясь рядом с Вами и любуясь Вами, я уж и подавно не сумею сказать это. Да и письмо складывалось и писалось не в один раз, а по крупицам, по строчкам по слову, собирал я его…»
Он прервался и налил себе водки. Запрокинув голову, чуть сморщившись, он проглотил и закусил помидором. Сок брызнул во все стороны. Капли попали на бумагу. «Нет…на кровь не похоже…а было бы так красиво и романтично — письмо обагренное кровью разлюбленного сердца..»,- он скомкал письмо, и сел на диван,- «На пару дней меня еще хватит… а дальше что-то надо делать…или менять…».
Бутылка в теплом помещении оттаивала, и капли сползающие по стеклу напоминали слезы. Он даже с отвращением передернулся, когда в его мозгу промелькнула эта метафора. Он провел пальцем по горлышку бутылки: «Ну, что – поплачем вместе?».


Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *